Блюдце Саломеи

Пермский архитектурный ландшафт больше похож на лоскутное одеяло. Здесь и там врывается современная архитектура, строятся жилые башни, неряшливо прячутся дореволюционные постройки, выделяется советский строгий имперский стиль со своими дворцами культуры. Ещё есть несколько законченных ансамблей — таких, как историческая застройка в начале Сибирской или же Комсомольский проспект, весь из себя большой архитектурный ансамбль. Но это всё просто большие куски ткани, а самое интересное прячется в фигурных заплатках.

Иногда одно здание меняет облик города. Широко известен пример с музеем Гуггенхайма в Бильбао архитектора Фрэнка Гэри. Тоже ведь заплатка в средневековом облике баскского города. Но достопримечательность привлекает туристов толпами. В отечественном контексте таких примеров нет, это просто невозможная ситуация. Даже признанные шедевры разрушаются. Достаточно вспомнить московский Дом Наркомфина. Передовой проект для мировой архитектуры 30-х. А для Москвы та же заплатка на лацканах. Нет в наших краях привычки смотреть на архитектуру как на нечто самоценное.

В Перми есть даже прекрасные образцы позднего корбюзианства: здание пушкинских бань явно проектировали с мыслями о Чандигархе, новой столице индийского штата Пенджаб. Фото: Иван Козлов

А ведь есть на что. Громко прозвучит, но Пермскому государственному цирку повезло со зданием. Идеи, в него заложенные, абсолютно адекватны архитектурным тенденциям 1970 года, в котором оно было построено. Не только отечественным — мировым. Советский неомодернизм 60-70-х годов вообще слабо оценён у нас в стране. Не только в Перми, но и в столицах — в Петербурге, например, постоянно ругают гостиницу «Ленинград» за то, что она портит вид набережной, хотя, если смотреть объективно, это одно из немногих зданий города, построенных после революции и соответствующих архитектурным тенденциям своего времени. Более того — оно ведь вписано в среду! Архитекторы-неомодернисты всегда этому аспекту уделяли много внимания. Мыслили пространством в первую очередь, а не объёмом. И в случае с пермским цирком тоже — несмотря на вывески, что несколько сбивают взгляд. Его смысл в простой и честной форме, это типовой проект, таких было построено ещё девять. Сейчас уже меньше, но не потому что разрушились или были построены непрочно. Страна другой стала, вот и остались близнецы-братья в Донецке, Кривом Роге, Луганске и Харькове жить своей жизнью с другими цирковыми труппами. А раньше ездили — по одинаковым аренам, из Уфы в Самару, из Самары в Пермь.

Самая красивая стена в Перми — тыловой фасад органного зала филармонии. Лестница смело нарушает симметрию. Фото: Иван Козлов

Архитектуре цирков вообще уделяется не очень много внимания. Не вышла ещё книжка, где бы её отдельно рассматривали. И это несколько удивительно, потому что советская власть циркам отводила особое место. Идеологические основы — прозрачные, это один из самых лёгких для восприятия видов искусств. Довольно широко известен апокриф фразы Ленина о том, что «пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими являются кино и цирк». И не так важно, что лидер большевистской партии произнёс в реальности, — есть большой исторический спор о том, говорил ли Ленин только о кино. Возможно, что искажённой цитате с добавлением цирковой части мы обязаны большому поклоннику этого искусства, наркому просвещения Луначарскому. Важно, что цирки были на особом положении. Однако, в отличие от кинотеатров, здания для которых строились в передовых архитектурных стилях — в том же конструктивизме, например, — циркам в основном отдавали старые, ещё дореволюционные здания или же возводили новые деревянные, которые из-за пожаров оказывались временными.

Здание, в котором расположился ДК ВОС, примечательно не только своим основным объемом, также напоминающем о Ле Корбюзье. Кстати, пандус вместо лестницы — один из главных принципов швейцарского мастера.

Ситуация изменилась лишь в 1960-е годы. Не очень ясно, кому принадлежала идея строить новые здания, но реабилитация авангарда и бум строительства цирков сошлись в один момент. Так и получилось, что советская неомодернисткая архитектура нашла своё отражение в первую очередь в бассейнах и цирках. Увы, нет ни одной большой книжки, что отражала бы эту ситуацию, но вместо книжки — улицы, а вместо иллюстраций — здание на Уральской. Проект типовой, как уже было сказано. В Новосибирске и Брянске есть копии. Но от этого он не менее ценен. Его автор — Саломея Гельфер, московский архитектор. И проект на пару лет более ранний, чем тот, что разработан для центрального цирка в Москве. Скромнее, но в том же стиле. Называть можно по-разному — неомодернизм, функционализм. Интернациональный стиль. То есть современная мировая архитектура 1960-х годов. Интернациональный стиль много ругают за то, что он не считается с местными особенностями, вот и в Перми можно устроить спор между архитектурными славянофилами и западниками — хорошо ли то, что цирк Саломеи Гельфер легко представить себе в любом другом европейском городе и даже в Токио?

Архитектурная современность 60-70-х годов строится на нескольких простых идеях. В основе проекта цирка лежит основная для модернистской архитектуры идея о том, что здание должно быть максимально открыто для случайного зрителя: декоративные элементы оставлены предыдущим стилям, а материал предлагает форму, решение следует за конструктивными элементами. Великий американский архитектор конца XIX века Луис Салливан как-то написал в своей статье о красоте небоскрёбов: «Форма следует за функцией», и он имел в виду то, что на веру принимал за закон природы. Архитекторы начала XX века добавили в этот принцип рационального основания, отменили ордер. Неомодернисты 60-х годов применили новые технологии, предложили свои метафоры.

Фото: Иван Козлов

Саломея Гельфер очень любила круглые шляпы. Почти на всех фотографиях её можно встретить в такой. Так уж повелось — цирк предполагает круглую арену. В самом известном подобном сооружении именно так: в центре Рима стоит Колизей, и от него (и даже чуть раньше) ведётся традиция этого ремесла. Шляпа на круглом основании из ленточного окна, что, по завету одного из величайших архитекторов XX века Ле Корбюзье, должно подчёркивать пластику нового материала. Железобетон позволяет здание «гнуть» в любую форму и честно держать вес. Значит, больше света и новые формы. Саломея Гельфер хорошо учила уроки и придала зданию форму шляпы. Так чаще всего трактуют метафору, заложенную в основу пермского цирка. Или же всё сложнее — не шляпа, а блюдце, а под блюдцем стакан? Это что это, блюдце Саломеи?